В рамках совместного проекта ПростоПроСпорт и Total Football представляем вашему вниманию материал про Игоря Добровольского. 

Игорь Добровольский и Сергей Кирьяков

Кто-то сказал — лучше б Добровольский не возвращался. Лучше б не выбирал мучительно между тренерством в Молдавии и почетным представительством в «Динамо», некогда родном. Лучше б не было газетного раздумья: «Может, да. А может, нет…»

Потому что Добровольский для нынешних тридцатипятилетних — не футболист. Игорь был загадкой, загадкой остался. Без налета таинственности и не было бы никакого Добровольского. Добровольский, кем-то прозванный тысячу лет назад Маленьким Принцем, как тот принц, улетел когда-то. Исчез. Пропал. Растворился, как говорили, в Испании, — а может, и не в Испании никакой…

Осталась память о волшебном футболе. О мальчишке с огромными глазами, которого тренер вражеской команды как-то, обняв за узенькие плечи, привел после матча в раздевалку. К своим:

— Смотрите, кто вас обыграл! В нем веса-то — сорок килограммов!

А потом задумался и добавил тихо:

— Из которых тридцать — в голове…

Юный Добровольский смотрел исподлобья на только что обыгранных взрослых мужиков. Чуть покраснев.

Кто-то, как хороший футболист Игорь Скляров, давным-давно уехал с женой-гимнасткой в Америку, но для Петровского парка остался ближе и понятней. В чем-то проще. Но о ком-то, живущем в соседнем доме, но исчезнувшем со страниц газет внезапно и оставшимся в памяти принцем, Петровский парк слагал легенды. Такие легенды до сих пор ходят о Генрихе Федосове, скончавшемся совсем недавно и похороненном без больших почестей. Несчастный, больной насквозь старик жил памятью о себе прежнем, удачливом и беззаботном красавце. Не желая верить зеркалам… Такие легенды ходили и о Добровольском. Что только ни писали. Что только ни говорили. Сам Игорь, до которого легенды в вольном пересказе старых московских приятелей долетали, легендам отчего-то не радовался. Чуть раздражался: «Придумают же!»

Народ придумывал как мог. Договорились до колбасного цеха в Испании, причем колбасу Добровольский делал из страусиного мяса. Страусов разводил, понятно, на собственной ферме. Где ж еще? Как-то в Москве я только заикнулся перед Игорем про цех и ферму — тот побагровел:

— Какие страусы? Какая ферма?!

Мне оставалось обиженно замолчать. Я хотел как лучше, видит Бог.

Говорили, что кто-то видел Игоря у Петровского парка. Видел там, видел здесь. Кто-то встретил на детском турнире.

Я не верил, но переспрашивал:

— Как он?

Люди пожимали плечами. Добровольский как Добровольский. Не изменился. Шли годы — и Игорь, окончательно превратившийся в легенду, в составляющее великого эпоса про некогда могучее московское «Динамо», в самом деле вернулся в Москву. В самом деле мелькнул на одном из детских турниров. Даже вручил смущенному ребенку, понятия не имеющему о футболисте Добровольском, майку с буковкой «Д». Обронил на ходу, что в столице не был давным-давно. А если и был, то знакомых не встречал. И уж точно не ходил на футбол — ни на взрослый, ни на детский. От интервью открещивался. Тихо, вежливо, но твердо.

Добровольский, новый спортивный директор «Динамо», станет, должно быть, самым спортивным из всех спортивных директоров страны. Люди, видевшие Добрика в потешных ветеранских матчах, говорят, что и в сборной Хиддинка этот «директор» не помешал бы. Два поколения выросло, а такого распасовщика в нашем футболе как не было, так и нет. Пусть у Добровольского легкая седина, но по сравнению с временами прежними не слишком изменился. Одним движением, легким и неуловимым, вскрывает любую оборону. А ведь, убеждает кто-то из старых динамовцев, отняли у Игоря года три жизни в интересах юношеской и молодежных сборных. И нынешнему Добровольскому на самом деле — за сорок…

Он изо всех сил убеждал при последней нашей встрече — старые раны не болят. Давным-давно затянулись. А может, и не было никаких ран: Игорь Добровольский пятнадцатилетней давности совершенно не был похож на страдающего человека. Казалось, всякая боль проходит по касательной, сильно не задевая. Он был уверенным парнем. Даже самоуверенным. И это было красиво. И настоящую боль в глазах Добровольского я приметил лишь однажды. Когда, явившись с ним на встречу, разложил на столике динамовского кафе листы с вопросами. Игорь не бледнел, когда смотрел в глаза Таффарелу на Олимпиаде-88. Усмехался перед разбегом. Довольно безучастно принимал поздравления, сравняв счет в финале. Но тут — побелел. Посмотрел на меня с таким сочувствием, не передать!

— Долго составлял, да? Наверное, целый день?

Задумался на секунду.

— И правильно, пожалуй. А то сейчас пропаду снова лет на десять…

Я, помню, принялся горячо убеждать Добровольского, кумира целого поколения, что пропадать больше не следует. Никакая ферма со страусами того не стоит. Тем более если нет никакой фермы. Говорил, что страна помнит, что страна любит по-прежнему, даже сильнее — оттого, что соскучилась. Призывал посмотреть на шумящий Ленинградский проспект, которому тоже не хватало Добровольского и его футбола. На стены стадиона «Динамо», последние веселые времена которого пришлись как раз на поколение Добровольского. Дальше была разруха и смятение.

Игорь грустно усмехался. И говорил о своем.

Смотрел на стадион «Динамо», расплывающуюся в сумерках стену с выбоинами отвалившей штукатурки с непередаваемым лукавством.

И зачем-то вспоминал, закуривая сотую за вечер сигарету, знаменитого Хесуса Хиля.

— Я ведь читал русские газеты, в которых о нем, владельце «Атлетико», писали всякую ерунду: деспот, мол, тренеров меняет что ни месяц… А я с ним поработал и могу сейчас сказать — великолепный человек. Мало с кем мне было настолько просто и хорошо общаться, как с ним. В лицо мог сказать ему что угодно, и Хесус меня понял бы. Память о нем мне и сейчас здорово помогает. К чему я это вспоминаю?

— К чему, Игорь?

— К тому, что стоит мне появиться на игре мадридского «Атлетико» — все двери открыты, везде зеленый свет. Как и для любого парня, когда-то игравшего в футболке этой команды. Зато как-то был наездом в Москве, пришел на «Динамо» и мне указали в сторону метро. Дескать, спустишься ниже от стадиона, и где-то там есть кассы. Добро пожаловать за билетом. Я наконец узнал, что на «Динамо» где-то продают билеты.

— Купили?

— Нет, конечно. Сами мужики-болельщики на вахтеров насели: «Игоря сами проведем, блин!» Сунули мне тогда вахтеры какой-то пропуск — и тут же отобрали.

Он в самом деле ни о чем не жалеет, раз и навсегда определившись с жизненными принципами. Кому-то со стороны те принципы не вполне понятны, но у самого Добровольского вопросов к себе не осталось.

— Да, слишком часто менял клубы, и это было ошибкой. Но я хотел только одного — играть, и плевать мне было, куда ради этого приходилось ехать. Хоть «Дженоа», хоть «Атлетико», хоть «Марсель». Я мог сказать: «До свидания!» кому угодно, и даже дорогому для меня человеку, Хилю, сказал однажды. Хоть он предлагал отличный двухлетний контракт. Я и приходил в футбол когда-то только для того, чтоб играть.

Его три дочери — настоящие испанки. Николь, Кристель и Дарина. И сам Игорь поражается, вспоминая недавнюю сцену:

— Старшая дочка три дня побыла в России, потом слышу: «Пап, поехали домой…» Ей даже интересно не было в Москве, хоть она и говорит по-русски. Кстати, лучше, чем я.

— Шутите?

— Разве заграница исправила мой украинский акцент?

Добровольский усмехается. Мы в самом деле говорим на разных языках, мыслим по-разному. Он ни в чем не сомневается, для него многое очевидно.

Удивляется разве что количеству накопившихся к нему вопросов. С очевидными ответами. И некоторые из этих «очевидных» разят наповал. Когда не ждешь ничего категоричного. Начинаю вкрадчиво, почти робко, мол, не собираетесь ли, Игорь, остаться за границей? Все-таки столько лет то в Испании, то во Франции…

Игорь смотрит вопросительно. Пожимает плечами в ответ корреспондентской несообразительности:

— Я уже остался. И не надо иллюзий. Но я кочевник, для которого настоящий дом всегда был здесь, рядом с Петровским парком. Юностью я пожертвовал ради футбола, домом пожертвовал ради детей. А сегодня я даже не знаю, хочется ли мне тренировать. Надо будет прислушаться к самому себе. Знаю одно: уехать, как Сергей Юран, в какой-нибудь Ставрополь и работать там, во второй лиге, я наверняка бы не  смог.

После того нашего разговора Добровольский тренировал, и славно тренировал. Наверное, прислушался.

Лучшая на свете память у московских таксистов, они Добровольского узнавали безошибочно в те времена, когда забыли о нем даже корреспонденты.

— Лучше б не меня узнавали, — смеялся пару лет назад Игорь. — А нынешних футболистов. Я думал, они плохо играют, а они, оказывается, вообще не умеют. Вот за это больно. По крайней мере то, что показывали мы, можно было назвать словом «футбол». Нас раньше, бывало, освистывали, а сейчас понимают, как наше поколение играло…

Я, конечно, расспрашивал про Олимпиаду, но вспоминал Добровольский те дни без большого восторга. Рабочие будни, и только.

— Вы думаете, в моей коллекции медаль за ту Олимпиаду — самая дорогая? Нет. У меня вообще дорогих нет, все у матери хранятся, в Молдавии. Какие кубки по-настоящему дороги — так это те, которые моя дочь выигрывает. У нее в большой теннис здорово получается. Я и помню-то не столько свои шесть голов на Олимпиаде, а совсем другое. Отношение к футболу. Дружбу. Тренера Бышовца, который как никто умел игроков по полю расставить. Не смейтесь — это мало кому из тренеров дано. Правда-правда…

— И пенальти били с улыбкой?

— Вы помните, да? В самом деле улыбался. Я все пенальти бил с улыбкой и совершенно не нервничал. Даже тогда, в Сеуле. Ни секунды не сомневался, что забью. Сегодня, кстати, сам себе поражаюсь. Думаю, почему не боялся?

— И почему?

— У меня только один ответ. Я совершенно не боялся последствий. Ну, не забью, и что с того? Про то, что миллионы у телевизоров сидят, не думал. Да, иногда не забивал, как Стасу Черчесову. Потом снова шел и бил. И бил только по вратарю, смотрел на него до последнего.

— Но ведь не все заваливались до удара?

— Бросьте. Все!

Total Football

Рассказывал бывший игрок того «Динамо», дескать, все курили и все играли. И случай вспомнил знаменитый, как забились трое молодых ребят в туалет, размерами со скворечник. Достали сигареты. Колыванов, Кобелев и Добровольский.

И надо ж такому случиться, постучал в дверь Мозер Иван Иваныч, начальник команды. И весь дым — ему в лицо.

— Вы что, курили?! — чуть не сел от ужаса Иван Иваныч.

— Да что вы? — набрался наглости кто-то из веселой троицы. — Здесь курящих нет.

— Да у тебя же зажигалка в руке! — пришел в себя Мозер.

— А вдруг кто-то попросит прикурить, — нашлись юнцы. — А у нас — есть.

Исцелять Добровольского от сигарет Бышовец как-то повез к другому своему приятелю, Алану Чумаку.

— Давно курил? — поинтересовался важно Чумак у Игоря.

— Десять минут назад. Получил последнее удовольствие — и к вам.

— Не-е-т, так не пойдет, — откинулся Чумак на спину стула. — Надо три дня потерпеть — и приходить.

— Если я три дня выдержу, то вы мне не понадобитесь, — усмехнулся Добрик. И ушел.

Я начал было несколько лет назад пересказывать Добровольскому давно слышанную сказку, дескать, тренер великого «Марселя» середины 90-х Раймон Гуталс вышел как-то на утреннюю тренировку, присмотрелся и указал на новичка по фамилии Добровольский: «Это кто такой?»

Добровольский даже не улыбнулся.

— Это не сказка. Гуталс, человек в ту пору пожилой, не узнавал даже тех, кто по три года в «Олимпике» отыграл. У Гуталса чубчик такой был, он его забросит наверх и смотрит на поле: «Это кто ударил?» А в помощниках у него другой персонаж был, вроде самого Гуталса. Тот присматривается: «Вроде, этот…» Хоть бил совершенно другой. А вы говорите, Добровольского он не узнавал! Гуталс нас вообще не тренировал. График «Марселя». В субботу выходной, в воскресенье тоже. В понедельник — легкая тренировка, Гуталса нет. Во вторник и среду тренировки еще легче, Гуталса не видим… В четверг легкая двусторонняя игра, Гуталс появился. За день до игры. Из гостиницы вообще не выходил. Потом на установке говорит: «Играет Казони…» Тот был капитаном команды, сейчас тренирует сборную Армении. «Бернар, скажи как капитан — я все правильно объяснил?» Тот только приподнялся что-то сказать, сзади слышен голос другого Бернара, который Тапи: «А он не капитан команды!» Все головами вертят — кто ж у нас сегодня капитан? «Он играть не будет. Будет Дешам». Гуталс спрашивает: «А кто играть будет вместо Казони? Пусть играет Эйдели, что ли… А?» Вроде разобрались. Потом приезжаем на стадион, и тут Тапи снова поднимается: «Я-то думал, Казони в полузащите играет. А он, оказывается, защитник?» Гуталс: «Тогда Эйдели к черту. Будет Ди Меко…» И пропал снова на четыре дня. В «Олимпике» ни один футболист, заходя в раздевалку, не говорил «Доброе утро!». Кто-то между собой дружил, двое там, трое здесь. В стороне трое иностранцев: я, Феллер и Бокшич. Черные — отдельно. В углу: Боли, Десайи, Пеле, М’Бома… Входят — не здороваются.

Но попробуй тронь соперник кого-то из партнеров на поле, вся команда загрызет, убьет на месте! Один за всех и все за одного — это про тот «Марсель».

Роман Ремер, Total Football, №1 (2007)